Прабабушка Ираида слева, бабушка Тоня (Ниона) — у её ног. И рядом семья брата Ираиды. Фото отрезано, считается, что там был мой прадед Яков Петрович Еремеев, но в 30-е годы, в попытке спастись от репрессий, память о нём затирали
Звонок с неизвестного номера с кодом 302… Сбрасываю. Минут через 10 снова звонок. Сбрасываю, потому что бегу по делам и не хочу отвечать механическим голосам.
И вот светофор на 50 секунд, успеваю проверить номер, а там в тегах «УФСБ Чита». Перезваниваю сразу.
— Мы нашли дело Ираиды Леонтьевны Филипповой, можем отправить вам копию, но только Почтой России, электронно не можем…
— Правда? Вы правда отправите копию дела? Прабабушка… нашлась… наконец-то… — кажется я готова расплакаться и при этом улыбаюсь во всю ширь.
— Да, тут небольшое дело: анкета арестованного и допрос…
— Конечно, небольшое, она же была просто домохозяйкой.
— Диктуйте адрес, я вам позвоню, как отправлю, а то с этими извещениями беда…
И я диктую адрес.
По дороге до дома продолжаю проигрывать в голове, как кто-то другой произносит «Ираида Леонтьевна Филиппова». Ираида, Рида… А похоронена она где-то на старом кладбище Звёздного городка под Москвой. Но место пока не нашла, на картах не значится.
А с делом началось всё так. Я нашла интересный и совершенно не исследованный факт. По данным ресурса «Открытый список» Ираида Леонтьевна Филиппова была арестована 24 октября 1929 г. Приговорена 23 апреля 1930 г. Коллегией ОГПУ СССР по ст. 58-11 УК РСФСР к высылке в Сибирь на 3 года. Реаб. 10 февраля 1999 г. прокуратурой Омской обл. На момент ареста была не замужем.
В какую Сибирь она могла быть выслана из Забайкалья? Почему семейная история не сохранила этой 3-летней высылки?
Дмитрий Еремеев третий слева направо, Нерчинск, 1916 год
Дмитрий Петрович Еремеев (1889–1968), брат моего прадеда, воевал в Первую мировую. Он был младшим урядником 3-го Верхнеудинского полка Забайкальской губернии (4-й военный округ), призван из запаса летом 1914 года и отправлен на Персидский фронт.
Это был тот самый поход через горы, о котором писали в статье «На персидском фронте» («Забайкальская Новь», 1917): «ни дорог, ни торных троп… местами тропа шириною в пол-аршина… неверный шаг — и лошадь со страшной высоты летит в бездну». Полк шёл через перевалы, по снегу и камням, «по три-четыре дня без мяса», иногда и без хлеба, против превосходящих сил противника.
В июле 1916 года Дмитрий Петрович с товарищами штурмовал какую-то высоту: спешились, пошли на приступ — и вдруг руку прошило болью, пуля. Место в документах указано как Урмия — сегодня это территория Ирана.
Дальше был лазарет в Ставрополье, после чего его комиссовали домой.
Внук (Владимир Чугуевский) рассказывал, что дед до конца жизни так и не мог свободно пользоваться рукой — не поднимал её. И ещё в семье говорили, что у Дмитрия Петровича был Георгиевский крест, но документального подтверждения этому я пока не нашла.
В гостях у Владимира Александровича Чугуевского, январь 2026 год
В одном полку Дмитрий Еремеев служил вместе с Номоконовым, Деревцовыми, Зимиными, Чугуевскими, Дружининым, Кочмаревым.
О раненииО выбытииДмитрий Еремеев после эмиграции в Китай
В семье Александра Фёдоровича и Варвары Иудовны Силитирских (на фото) было 11 детей. Александр Фёдорович был из крестьян, в 1910–1915 годах работал на станции Любница Новгородской губернии, позже — на станции Бердск Сибирской железной дороги.
Рассказывает тётя Наташа — Наталья Николаевна Морозова, урождённая Силитирская:
"Бабушка Варвара Иудовна, по рассказам моей мамы (Аси, Анастасии Васильевны Силитирской (Тихоновой)), была грамотная, из приличной семьи. Это видно по фотографиям: корсет, часы на цепочке. На поздних фотографиях этого уже не скажешь. Внучка Люда (Людмила Николаевна Дятлова (Силитирская)) как-то спросила:
«Бабушка, когда тебе лучше жилось — раньше или сейчас?»
Бабушка ответила: «Раньше — лучше. Раньше я была барыня, а сейчас никто».
И то, что её выбрал наш дедушка Александр Фёдорович (или Теодорович) Силитирский, тоже, видимо, не случайно. Кстати, фамилия Силитирский — вымышленная, как Герцен. Не польская, как все думали.
Силитирские переехали в Сибирь, в Бердск. Дедушка Александр Фёдорович работал на железной дороге, некоторые его сыновья тоже. Наш отец, Николай Александрович Силитирский, вроде был землемером.
До войны, в Бердске, по словам Люды, жили хорошо. Работал только отец, мама не работала — двое детей, хозяйство, дом, даже домработница была, крестьянская девушка Стеша. Были друзья — врачи, учителя. Люда родилась в 35-м, война началась, когда ей было шесть лет. Есть довоенные фотографии: пикник, отец, мама, Люда и Элла в белых рубашечках, мама в белом платочке, где-то на берегу речки. Были и другие семьи с детьми. По воскресеньям ходили друг к другу в гости, обедали, переписывали рецепты, старались чем-то удивить.
Так вот история про молочничек (мне мама рассказывала, я от неё её и знаю). У бабушки Варвары Иудовны был сервиз. Приехали к бабушке в гости, стол накрыт, и бабушка выставила сервиз. Люда была маленькая, ей понравился молочничек — розовенький, с золотой каёмочкой и ландышами.
«Людочка, тебе понравился молочничек?» — «Да, бабушка».
«Ну вот, помру — всё твоё будет».
Ночью спали. Вдруг бабушку кто-то будит: «Бабушка, бабушка!» Людочка рядом.
«Ты не умерла?» — «Нет».
«А молочничек-то?»
Бабушка встала, пошла к старинному резному буфету во всю стену: «На, внучечка, на тебе, моя родная». Люда взяла и пошла досыпать. Молочничек потом где-то затерялся. А блюдечко с того сервиза у меня до сих пор.
После войны, в 47-м, когда отец демобилизовался, мама уговаривала уехать в европейскую часть, но отец упёрся. Остались здесь, поехали в Бердск, к матери отца, к Варваре Иудовне. Она жила одна. Думаю, к ней кто-то из домработниц приходил. Мы с Людой считаем, что мама с ней просто не ужилась: мама у нас — в чине генерала, а Варвара Иудовна тоже барыня была, та ещё. В итоге за ней приехала дочка из Яшкино и увезла к себе. Там она и похоронена.
Здесь осталось то, что она не взяла. В том числе большое белое блюдо. Мама всегда говорила, что ему больше ста лет. В таком блюде подавали целого поросёнка или большую рыбу. Сколько себя помню — этому блюду всегда было больше ста лет".
«Вид на Каслинский завод», Сергей Прокудин-Горский, 1910
После прочтения «Невьянской башни» Иванова как-то сама собой пришла 8 ревизия.1834год. Каслинский завод. Пермская губерния. Там мои Злоказовы.
Ищу и не могу найти. Странно. Точно должны быть. Братья и отец есть, а моего Трофима Злоказова нет.
Спасибо переписчику, в конце книги сформировал алфавитный список, проверяю его и вижу, что мой Трофим Васильев Злоказов был приемышем у Косьмы Федорова Волкова. Первый раз такое встретилось мне на пути.
Начинаю уточнять и понимаю, что скорей всего Трофим был принят в семью Волкова, потому что у Волкова и его жены своих детей к старости или не имелось, или не осталось.
Интересно, что и в «Невьянской башне» такой случай есть, и исследователи такое отмечают применительно и к уральским заводам, и к России XIX века в целом: «Семья — не только кровь, а чтобы руки были».
Ещё одна маленькая часть уральско-сибирской истории.
А потом уже Трофим родил Косьму, Косьма родит Ефима, Ефим родит Наталью и переедет в Енисейскую губернию, где встретится с Кокотовыми, которые переехали в Сибирь на пару десятилей раньше с Суксунского завода.
«Мастера-формовщики», Сергей Прокудин-Горский», 1910 год
Давно не пишу про архивы, но дело идёт, хотя результатов пока нет.
Мой главный объект — Иван Васильевич Тихонов, брат бабушки, пропавший где-то под Сталинградом. На сайте «Память народа» мелькнула зацепка — самый перспективный кандидат: офицер, в армии с 1929 года, место рождения — Тайга. Всё сходится! Я связалась с Еленой, исследователем из Кемерово, и она прочесала метрические книги двух приходов станции Тайга за 1905–1907 годы. Один Иван Васильевич нашёлся, но… не наш. Чужая судьба, чужие родители. Тупик.
Что дальше? Первый порыв — развернуть на стене карту Транссибирской магистрали начала XX века. От Омска до Петрушков. Просеять каждую станцию, каждый приход вдоль этой стальной нити. Но внезапно в голове щёлкнуло: а если сменить тактику?
Известно, что Мэра (Мария) родилась в Петрушках (Канский район, Красноярский край). Пётр — в Никольском (тоже Красноярский край). Иван появился на свет где-то между Петром и Мэрой.
А что, если Иван родился там же, где Пётр? Или там же, где Мэра? Это было бы слишком удачно… Но почему не попробовать?
Вновь собираю вместе все улики. Петрушки найти легко: они единственные в России. В 1908 году это была станция Транссиба, но потом основную ветку перенесли на 6 вёрст южнее.
А как найти Никольское? Только в Красноярском крае их три. Ищу приход Никольской Покровской церкви в Енисейской губернии. Никольские есть, Покровские есть, но вместе — нет. Вглядываюсь в каждый абзац: и вот! Никольская Покровская церковь не имела отдельного прихода, а была в составе Тертежского Знаменского прихода. Это Красноярский уезд, а Никольское — по сути, станция Транссиба Балай. Итак, найдены два прихода: Петрушковский (Четырёх Святителей Московских) и Тертежский Знаменский. Теперь дело за сохранностью метрических книг за 1905–1911 гг. (В 1912 году железнодорожное ведомство ушло из Петрушков, а в 1914 году Ася родилась уже в Болотном — это Новосибирская область).
После первого курса истфака нас, юных археологов, отправили на практику. В мечтах – курганы, старые монетки, кости мамонта… А на деле – тридцать булок хлеба и семь часов ожидания под липами.
Но по порядку.
Сначала мы закупали тушёнку и крупы на “Речном вокзале”, а наш руководитель, доктор наук Андрей Павлович, вдруг озадачил: «Купите тридцать булок белого». Мы обняли эту гору хлеба, как сокровище, и вернулись… к отсутствию машины. Сотовых в 98-м у нас не водилось, пейджеров тоже. Пришлось коротать время творчески: строили из булок пирамиды, сочиняли невероятные истории и тихо сходили с ума под солнцем.
Через семь часов выяснилось, что нас… забыли. Обратный путь занял ещё два с половиной часа. К ночи мы добрались до лагеря, где нас ждала чёрная-чёрная болотная речка (ну, прелесть!) и ужин у костра.
Шурфы и философия
Оказалось, настоящая археология подождёт – сначала надо заработать на экспедицию, копая шурфы для будущей трассы — Северного обхода Новосибирска. Метр на метр, на штык лопаты. Сначала аккуратно снимали дёрн («Мы за экологию!»), потом били глину, корни, а иногда и собственные мозоли.
Но Андрей Павлович был выдумщик. Вечерами мы занимались экспериментальной археологией: делали иглы из карасьих костей и нитки из лосиных жил. А ещё находили крошечные черепки древней керамики – просто под ногами!
Кулинарные подвиги
Дежурные по кухне считали картошку, как драгоценность: одна – на суп, две – на «деревенскую», три – на пюре. Толкушки не было, но находчивый Митя выстругал полено – и мы долбили пюре в котле, как первобытные люди. После десяти шурфов оно казалось деликатесом.
Однажды я заблудилась по дороге в лагерь. Шла полтора часа по кругу, а когда наконец вышла, все уже поели и даже не заметили моего отсутствия. «Оля? Ну, наверное, в лес пошла…».
Мамонты, мыло и пионерские плакаты
Потом нам повезло: встали на берегу Оби, где Андрей Павлович лизнул камешек и объявил: «Это кость мамонта!» (Если язык прилипает – значит, древняя). Мы тут же начали облизывать всё подряд. Вскоре мальчишки ныряли за костями бизонов, а лагерь превратился в филиал музея.
Купались в огромной Оби с восторгом и… потеряли мыло. Трижды. Кидали друг другу в реке – глупо, но весело. А ещё «исследовали» заброшенный пионерлагерь и украсили стоянку плакатами про коммунизм.
Финал (не героический)
В конце нас ждал Алтай и настоящий курган, но мы так устали, что копали могильник с ленцой и опоздали на отъезд. Андрей Павлович рассудил просто: «Вы трое – домой». Обидно? Да. Но сейчас вспоминается только смешное: хлебные пирамиды, полено-толкушка и кости, которые надо лизать.
Вот такая археологичка – не про сокровища, а про то, как из тушёнки, усталости и абсурда родилась история моего лета.
На фото класс младшей сестры Валентины — Марии Клименковой в 1940 году.
Валентина Ефремовна Давыденко (в девичестве Клименкова) рассказывает правнуку Дане Давыденко о блокаде.
Разговор состоялся на кухне в квартире бабушки в Новом поселке примерно в 2016 году.
«Там был в [нашей] школе госпиталь, а меня перевели в другую школу. Надо было с километр идти пешком. Далеко. И вот мы так учились в школе. В школу дети еле идут, слабые, потому что голодные все. Идем, идем, идем, приходим в школу, начинается занятие. Только урок начался — звонок. Как начнут бомбить, как начнут, так аж штукатурка трещит. Там всех нас в бомбоубежище вниз, в подвал в бомбоубежище. Там тоже слышно, как бьются эти снаряды, падают, но уже спокойнее. Кончилась тревога, сразу сигнал такой: “Тревога закончилась”. Мы все выходим опять, поднимаемся туда, начинается. А там холодно. Поставили печку железную. Железную печку. Привозят дрова. Дров-то нет в городе. На окраине, вот как в каждом городе, на окраине домишки деревянные. Вот из этих, ломали дома, потому что жителей уже не было. Кто умер, кого убило, кого как. И привозили дрова эти. И все скорее ближе, ближе к печке. Учеников с каждым днем становилось все меньше и меньше. Кто умирал, кто не мог прийти, кто как. И было очень трудно. Вот такие вот дела. Ну и все-таки учились. И после нам уже дали… табель тогда давали, что окончили 6 классов. Ну, учились не полностью, а так, чуть-чуть проходили. Но самое главное было то, что ученикам давали тарелку супа. А суп какой был. Вот я и сейчас не вспоминаю. Мутная водичка. Неизвестно, что там было. Там не было ни крупы, ни картошки, ни лапши, ничего не было. Видно, была мука, ее разбавляли, и вот, как чай, жидкая, мутная такая водичка. Вот эта тарелка супа нам всем помогала. Все были рады. Рады не так учебе, как рады поесть этот суп. Вот этот суп помогал нам. С помощью его мы остались живы. А так бы поумирали все. Вот такие дела«.
Из всей семьи Клименковых в 1942 году из Ленинграда выехали только Валя и её мама Пелагея.
В семье Льва Толстого любили «анковский» пирог. Рецепт Софья Андреевна взяла из семьи Берс, где врачом был Николай Богданович Анке (1803–1872) — профессор и декан медицинского факультета Московского университета, тайный советник. Родился Николай в Москве в купеческой семье. Отец — Иоганн Готфрид Анке, мать — Мария Абрамовна Фан-дер-Флит. Жена Елизавета Ивановна Джаксон (1814–1870).
В 1821 году Николай поступил в Московский университет, но через два года перевёлся в Дерптский. В 1832 году защитил диссертацию, став доктором медицины. В 1831 году, во время эпидемии холеры в Риге, проявил себя как талантливый врач. В 1833 году переехал в Москву, работал в Голицынской больнице, затем занял кафедру фармакологии в Московском университете. С 1850 по 1858 год был деканом медицинского факультета.
Анке внёс вклад в медицину: читал лекции, проводил опыты, его труды получили признание. В 1863 году из-за болезни оставил университет, но до 1872 года работал медицинским инспектором учреждений Императрицы Марии. Умер 17 декабря 1872 года, похоронен на Введенском кладбище. В 2020 году его могила признана объектом культурного наследия.
Анке Алексей Николаевич
Его сын Алексей (1852 г.р.) в 1883 году перешёл в православие. Внуки: Мария (Ершова), Алексей (погиб в Первую мировую войну), Александр (дети от двух браков: Михаил, Николай, Маргарита, Леопольд).
С прекрасной Маргаритой Александровной Анке (в замужестве Ледневой) я имела честь быть знакомой.
Маргарита Александровна Леднева (Анке) это мама Лены Устюговой — жены моего дяди Володи Устюгова.
Удивительный фотоархив семьи Анке всегда притягивал внимание, завораживал и не давал покоя. И вот я прилетаю в Новосибирск, чтобы встретиться с родными и вместе с Леной и Машей Устюговыми ещё раз посмотреть фотографии, сделанные в последней четверти 19 века и позже.
На фото — Анке Алексей Николаевич — Анке Александр Алексеевич с женой Людмилой Михайловной — сыновья Александра Михаил и Николай — Мария Алексеевна Ершова (Анке) с мужем и детьми
Книга Виктора Ремизова «Вечная мерзлота» стала одной из самых важных для меня в этом году. Она рассказывает о строительстве Северной железной дороги от Чума до Игарки в 1950-е годы. Важными героями в сюжете являются спецпоселенцы.
Меня впечатлило, как автор подробно описывает их быт: промерзающие бараки и землянки, тесные жилые отсеки, разделенные брезентом, сырость и постоянный голод. Эта тема мне близка, потому что оба моих деда были из крестьянских семей, сосланных в 1930-е годы на север Томской области. Хочу поделиться выдержками из воспоминаний их младших сестер.
Из воспоминаний Тамары Васильевны Дударевой (Кокотовой), родной сестры моего деда Николая, записанных в сентябре 2019 года:
“Жила семья в землянке. Это одна комната, слева от входа небольшой стол, справа – маленькая печь, за столом стояла кровать, на которой спали Тамара и Тоня, а за печью – кровать для мамы [Кокотовой Марии Ивановны] и Вали, мальчики – Коля и Миша, спали в проходе на полу. Напротив входа было маленькое окно. (Сейчас на том месте, где была землянка, контора «Риск»). Перед землянкой был небольшой огородик, мама сажала там тыквы и прочую огородную мелочь. Работала Мария Ивановна уборщицей, посудомойщицей. После 4-го класса, в 11 лет и я пошла работать уборщицей на три кабинета и курьером в одну тогурскую контору».
Кокотова Мария Ивановна с детьми: слева мой дед Коля, левее него Тамара, справа Антонина, на коленях Валя, за спиной Миша. Предположительно фото сделано в 1940-1941 гг.
А вот из письма Марии Сидоровны Устюговой (в девичестве Путинцевой), сестры моего деда Василия, написанного в марте 1997 года:
«Прибыли на место уже под осень [1930 год Томская область Пышкино-Троицкий район Зимовской сельсовет д. Чичкаюл]. Привезли в тайгу и выгрузили, но народ-то этот был работяги, кто-то поначалу строил землянки, а потом стали рубить дома из круглого леса, основательные. Печки были из глины. Раскорчевывали землю под строительство домов, огородов, а затем и поля для пашни. Всё в ручную, никаких машин там не было, только лошади. Мы там 20 лет прожили и никогда в глаза не видели грузовую машину, уже под конец как-то пришла машина, а там были сплошные болота, так это было светопреставление. … Когда началась война Василия забрали в армию, отца тоже забрали, старшая сестра умерла и мы остались трое. Вот тогда мы хватили лиха досыта. Мы рано начали работать в колхозе. Зимой я училась, 4 класса закончила дома, а дальше надо было ездить за 20 км в среднюю школу. Первое время я училась, а потом пришлось бросить, так как учиться было не на что. Но поскольку я училась хорошо, мне школа начала выдавать по 5 кг непросеянной овсяной муки на месяц. Жила на квартире, варила, пока была, картошку, забалтывала мукой. А потом этой картошки не хватало, брала брюкву, редьку, зеленую капусту. Вот на этом и жила, кое-как закончила 7 классов, а потом работала. Мама [Путинцева Евдокия Павловна] всё болела. Нина была маленькой. А потом у нас пропала корова, единственная кормилица. Потом у нас дома обвалился потолок и нам пришлось искать другой угол. Жили трудно, голодно. … Потом вернулся Василий. Сначала меня вывез оттуда, а потом маму с Ниной…»
Путинцева Евдокия Павловна с внуками Ильёй (слева) и Тамарой (справа) Устюговыми. В центре — Ирма Хийет, дочт Нины Сидоровны Хийет (Путинцевой). Примерно 1960-й год
Один из самых старых документов, которые мне довелось изучать на бумаге это Книга сбора подушной подати Нововоселовской волости Енисейской губернии за 1804 год.
Сделала копии этого документа я ещё в январе 2022 года, но описать и оформить результаты взялась только сейчас.
Что здесь интересного? Мужской состав семьи наших Путинцевых (мой папа Путинцев Михаил), в 1804 году проживавших в деревне Анисимовой (иногда пишут Онисимовой).
Читаем и переводим вместе:
«1. Федор Путимцов, 75 [лет] 2. У него дети Степан, 49 [лет]
3. Коз(ь)ма, 40 [лет]
4. Яков, 31 [год]
5. У Степана дети Василей, 27 [лет]
6. Аврам, 20 [лет]
7. Яков, 14 лет [лет]
8. Сергей, 10 [лет]
9. У Якова сын Иван, 10 [лет]
Десятилетний Сергей, сын Степана, внук Федора — наш предок.
После Анисимовой Путинцевы переселились в Ижульскую (уже в 1815 году), а уже затем — в Большой Сютик (в 1847 году), где их и застала революция, коллективизация, раскулачивание и последующая высылка на спецпоселение в Томскую область.
К слову наши Медведевы на тот момент живут в деревне Медведевой той же волости. По не подтвержденным данным в 18 веке Путинцевы тоже жили в деревне Путинцевой, но пока упоминаний в документах этой деревни я не нашла.
Ещё интересны изменения в фамилии. Первые служивые, упомянутые в 1637 году в Именных книгах Красноярского острогу, это «десятник Офонка Иванов Путимец, получивший по 7 рублев с полтиною и пеший рядовой Васка Исаев Путимец, получавший по 5 рублев».
Изначально — Путимец, потом Путимцовы, затем — Путинцовы и наконец, к концу 19 века фамилия становится — Путинцевы. Но, конечно, другие версии написания тоже существуют.
